Zabor-33.ru

Строительный журнал
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Они горели под откос

Текст песни Гражданская Оборона — Песня Танкиста

Болванкой в танк ударило,
Болванкой в танк ударило,
Болванкой в танк ударило,
И лопнула броня.
И мелкими осколками,
И мелкими осколками,
И мелкими осколками
Поранило меня…

Ой, любо, братцы, любо,
Любо, братцы жить.
В танковой бригаде
Не приходится тужить…

Очнулся я в болоте,
Очнулся я в болоте,
Очнулся я в болоте,
Глядь: вяжут раны мне.
А танк с броней пробитой,
А танк с броней пробитой,
А танк с броней пробитой
Догорает в стороне.

Любо, братцы, любо,
Любо, братцы жить.
В танковой бригаде
Не приходится тужить…

И вот нас вызывают,
И вот нас вызывают,
И вот нас вызывают
В Особый наш отдел.
— Скажи, а почему ты,
Скажи, а почему ты,
Скажи, а почему ты
Вместе с танком не сгорел?

Ой, любо, братцы, любо,
Любо, братцы жить.
В танковой бригаде
Не приходится тужить…

— Вы меня простите,
Вы меня простите,
Вы меня простите, —
Это я им говорю, —
В следующей атаке,
В следующей атаке,
В следующей атаке
Обязательно сгорю.

Ой, любо, братцы, любо,
Любо, братцы жить.
В танковой бригаде
Не приходится тужить…

Ой, любо, братцы, любо,
Любо, братцы жить.
В танковой бригаде
Не приходится тужить…

1. Первая болванка.
Первая болванка
Попала в бензобак.
Выскочил из танка,
Эх, да сам не знаю как.

Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить,
С нашим атаманом не приходится тужить.

Тут и вызывают
Меня в Особотдел:
— Что же ты, собака,
Вместе с танком не сгорел?

А я им отвечаю,
Я им говорю:
В следущей атаке
Обязательно сгорю.

А наутро слово
Я свое сдержал:
На опушке леса
Вместе с танком догорал.

2. Первая болванка влетела танку в лоб…
Первая болванка влетела танку в лоб,
Механика с водителем вогнала сразу в гроб.

Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.

От другой сердитой загорелся бензобак,
Из танка-то я вылез, но не знаю, как.

Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.

Башенный с радистом бинтуют раны мне,
А моя машина догорает в стороне.

Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.

После вызывают во Особый во отдел:
— Почему ты вместе с танком не сгорел?

Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.

— Вы меня простите, — я им говорю, —
В следующей атаке обязательно сгорю.

Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.
Любо, братцы, любо,
Любо братцы жить.
В танковой бригаде не приходится тужить.

3. Первая болванка попала танку в лоб.
Первая болванка попала танку в лоб,
Водителя-механика загнала прямо в гроб.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,
В танковой бригаде не приходится тужить!

От второй болванки лопнула броня,
Мелкими осколками поранило меня.

(Припев после каждого двустишия)

Третяя болванка попала в бензобак,
Вырвался из танка я, и сам не знаю как.

Наутро вызывают меня в особотдел:
— Что же ты, мерзавец, вместе с танком не сгорел!?

— Товарищи начальники, — я им говорю, —
В следущей атаке обязательно сгорю.

4. Первая болванка…
…Первая болванка
Попала танку в лоб,
Водителя-механика
Загнала прямо в гроб.

Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить,
В танковой бригаде не приходится тужить!

От второй болванки
Лопнула броня,
Мелкими осколками
Поранило меня.

Третья болванка
Попала в бензобак.
Выбрался из танка,
Да сам не знаю, как.

Наутро вызывают
Меня в Особотдел:
— Что же ты, собака,
Вместе с танком не сгорел?

— Товарищи начальники, —
Я им говорю, —
В следующей атаке
Обязательно сгорю!

The blank hit the tank,
The blank hit the tank,
The blank hit the tank,
And the armor burst.
And small fragments
And small fragments
And small fragments
It hurt me .

Oh, love, brothers, love,
Lubo, brothers live.
In the tank brigade
Do not have to bother .

I woke up in a swamp
I woke up in a swamp
I woke up in a swamp
Look: they knit wounds on me.
A tank with broken armor
A tank with broken armor
A tank with broken armor
It burns to the side.

Love, brothers, love,
Lubo, brothers live.
In the tank brigade
Do not have to bother .

And they call us
And they call us
And here they call us
In our special department.
— Tell me why you,
Tell me why you
Tell me why you
Did you burn out with the tank?

Читайте так же:
Специальная лента для откосов

Oh, love, brothers, love,
Lubo, brothers live.
In the tank brigade
Do not have to bother .

— Forgive me,
You forgive me
Forgive me, —
This I tell them —
In the next attack,
In the next attack,
In the next attack
Be sure to burn.

Oh, love, brothers, love,
Lubo, brothers live.
In the tank brigade
Do not have to bother .

Oh, love, brothers, love,
Lubo, brothers live.
In the tank brigade
Do not have to bother .

1. The first disc .
First disc
Got into the gas tank.
Jumped out of the tank
Oh, I don’t know how.

Love, brothers, love,
Lubo, brothers, live,
With our chieftain you do not have to bother.

Here they call
Me to the Special Department:
— What are you, dog,
Did you burn out with the tank?

And I answer them
I tell them:
In the next attack
Be sure to burn.

And the next morning the word
I kept my own:
At the edge of the forest
Along with the tank burned out.

2. The first blank flew into the tank forehead .
The first blank flew into the tank’s forehead,
Mechanics with a driver drove right into the coffin.

Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.

From another angry gas tank caught fire
I got out of the tank, but I don’t know how.

Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.

Tower with a radio operator bandage the wounds to me,
And my car is burning away.

Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.

After summoned to the Special Department:
“Why didn’t you burn out with the tank?”

Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.

— Forgive me, — I tell them, —
In the next attack I’ll definitely burn.

Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.
Love, brothers, love,
Lubo brothers live.
In the tank brigade does not have to bother.

3. The first blank hit the tank in the forehead .
The first blank hit the tank in the forehead,
The driver-mechanic drove right into the coffin.

Love, brothers, love, love, brothers, live,
In the tank brigade does not have to push!

Armor burst from the second disc,
Small fragments hurt me.

(Chorus after each couplet)

The third blank got into the gas tank,
I escaped from the tank, and I don’t know how.

The next morning they call me to the special department:
“Why, you bastard, didn’t burn out with the tank !?”

— Comrades bosses, — I tell them, —
In the next attack I’ll surely burn up! ..

4. The first disc .
. The first disc
Hit the tank in the forehead,
Mechanic driver
I drove right into the coffin.

Love, brothers, love,
Lubo, brothers, live,
In the tank brigade does not have to push!

From the second disc
Armor burst
Small fragments
It hurt me.

Third disc
Got into the gas tank.
I got out of the tank
Yes, I don’t know how.

The next morning they call
Me to the Special Department:
— What are you, dog,
Did you burn out with the tank?

— Comrades bosses, —
I tell them —
In the next attack
Be sure to burn!

Они горели под откос

Со странной мыслью, что только город — настоящее, а это все призрак, и что если закрыть глаза и потом открыть их, то никакого поля не будет,- Юрасов крепко зажмурился и притих. И сразу стало так хорошо и необыкновенно что уже не захотелось снова открывать глаза, да и не нужно было: исчезли мысли и сомнения и глухая постоянная тревога; тело безвольно и сладко колыхалось в такт дыханиям вагона, и по лицу нежно струился теплый и осторожный воздух полей. Он доверчиво поднимал пушистые усы и шелестел в ушах, а внизу, под ногами расстилался ровный и мелодичный шум колес, похожий на музыку, на песню, на чей-то разговор о далеком, грустном и милом. И Юрасову смутно грезилось, что от самых ног его, от склоненной головы и лица, трепетно чувствующего мягкую пустоту пространства, начинается зелено-голубая бездна, полная тихих слов и робкой, притаившейся ласки. И так странно — как будто где-то далеко шел тихий и теплый дождь.

Читайте так же:
Велосипед с двигателем откосы

Поезд замедлил бег и остановился на мгновение, на одну минуту. И сразу со всех сторон Юрасова охватила такая необъятная и сказочная тишина, как будто это была не минута, пока стоял поезд, а годы, десятки лет, вечность. И все было тихо: темный, облитый маслом маленький камень, прильнувший к железному рельсу, угол красной крытой платформы, низенькой и пустынной, трава на откосе. Пахло березовым листом, лугами, свежим навозом — и этот запах был все той же всевременною необъятной тишиною. На смежное полотно, неуклюже цепляясь за поручни, соскочил какой-то пассажир и пошел. И такой был он странный, необыкновенный в этой тишине, как птица, которая всегда летает, а теперь вздумала пойти. Здесь нужно летать, а он шел, и тропинка была длинная, безвестная, а шаги его маленькие и короткие. И так смешно перебирал он ногами — в этой необъятной тишине.

Бесшумно, точно сам стыдясь своей громогласности, двинулся поезд и только за версту от тихой платформы, когда бесследно сгинула она в зелени леса и полей, свободно загрохотал он всеми звеньями своего железного туловища. Юрасов в волнении прошелся по площадке, такой высокий, худощавый, гибкий, бессознательно расправил усы, глядя куда-то вверх блестящими глазами, и жадно прильнул к железной задвижке, с той стороны вагона, где опускалось за горизонт красное огромное солнце. Он что-то нашел; он понял что-то, что всю жизнь ускользало от него и делало эту жизнь такой неуклюжею и тяжелой, как тот пассажир, которому нужно было бы лететь, как птице, а он шел.

— Да, да,- серьезно и озабоченно твердил он и решительно покачивал головою.- Конечно, так. Да. Да.

И колеса гулко и разноголосо подтверждали: «Конечно, так, да, да». «Конечно, так, да, да». И как будто так и нужно было: не говорить, а петь,- Юрасов запел сперва тихонько, потом все громче и громче, пока не слился его голос со звоном и грохотом железа. И тактом для этой песни был стук колес, а мелодией — вся гибкая и прозрачная волна звуков. Но слов не было. Они не успевали сложиться; далекие и смутные, и страшно широкие, как поле, они пробегали где-то с безумной быстротою, и человеческий голос свободно и легко следовал за ними. Он поднимался и падал; и стлался по земле, скользя по лугам, пронизывая лесную чащу; и легко возносился к небу, теряясь в его безбрежности. Когда весною выпускают птицу на свободу, она должна лететь так, как этот голос: без цели, без дороги, стремясь исчертить, обнять, почувствовать всю звонкую ширь небесного пространства. Так, вероятно, запели бы сами зеленые поля, если бы дать им голос; так поют в летние тихие вечера те маленькие люди, что копошатся над чем-то в зеленой пустыне.

Юрасов пел, и багровый отсвет заходящего солнца горел на его лице, на его пальто из английского сукна и желтых ботинках. Он пел, провожая солнце, и все грустнее становилась его песня: как будто почувствовала птица звонкую ширь небесного пространства, содрогнулась неведомою тоскою и зовет кого-то: приди.

Солнце зашло, и серая паутинка легла на тихую землю и тихое небо. Серая паутина легла на лицо, меркнут на нем последние отблески заката, и мертвеет оно. Приди ко мне! отчего ты не приходишь? Солнце зашло, и темнеют поля. Так одиноко, и так больно одинокому сердцу. Так одиноко, так больно. Приди. Солнце зашло. Темнеют поля. Приди же, приди!

Так плакала его душа. А поля все темнели, и только небо над ушедшим солнцем стало еще светлее и глубже, как прекрасное лицо, обращенное к тому, кого любят и кто тихо, тихо уходит.

Проследовал контроль, и кондуктор вскользь грубо заметил Юрасову:

— На площадке стоять нельзя. Идите в вагон. И ушел, сердито хлопнув дверью. И так же сердито Юрасов послал ему вдогонку:

Ему подумалось, что все это, и грубые слова и сердитое хлопанье дверью, все это идет оттуда, от порядочных людей в вагоне. И снова, чувствуя себя немцем Генрихом Вальтером, он обидчиво и раздраженно, высоко поднимая плечи, говорил воображаемому солидному господину:

— Нет, какие грубияны! Всегда и все стоят на площадке, а он: нельзя. Черт знает что!

Потом была остановка с ее внезапной и властной тишиною. Теперь, к ночи, трава и лес пахли еще сильнее, и сходившие люди уже не казались такими смешными и тяжелыми: прозрачные сумерки точно окрылили их, и две женщины в светлых платьях, казалось, не пошли, а полетели, как лебеди. И снова стало хорошо и грустно, и захотелось петь,- но голос не слушался, на язык подвертывались какие-то ненужные и скучные слова, и песня не выходила. Хотелось задуматься, заплакать сладко и безутешно, а вместо того все представляется какой-то солидный господин, которому он говорит вразумительно и веско:

Читайте так же:
Как покрасить откосы входной двери

— А вы заметили, как поднимаются сормовские? И темные сдвинувшиеся поля снова думали о чем-то своем, были непонятны, холодны и чужды. Разноголосо и бестолково толкались колеса, и казалось, что все они цепляются друг за друга и друг другу мешают. Что-то стучало между ними и скрипело ржавым скрипом, что-то отрывисто шаркало: было похоже на толпу пьяных, глупых, бестолково блуждающих людей. Потом эти люди стали собираться в кучку, перестраиваться, и все запестрели яркими кафешантанными костюмами. Потом двинулись вперед и все разом пьяным, разгульным хором гаркнули:

— Маланья моя, лупо-гла-за-я.

Так омерзительно живо вспомнилась Юрасову эта песня, которую он слышал во всех городских садах, которую пели его товарищи и он сам, что захотелось отмахиваться от нее руками, как от чего-то живого, как от камней, брошенных из-за угла. И такая жестокая власть была в этих жутко бессмысленных словах, липких и наглых, что весь длинный поезд сотнею крутящихся колес подхватил их:

— Маланья моя, лупо-гла-за-я.

Что-то бесформенное и чудовищное, мутное и липкое тысячами толстых губ присасывалось к Юрасову, целовало его мокрыми нечистыми поцелуями, гоготало. И орало оно тысячами глоток, свистало, выло, клубилось по земле, как бешеное. Широкими круглыми рожами представлялись колеса, и сквозь бесстыжий смех, уносясь в пьяном вихре, каждое стучало и выло:

— Маланья моя, лупо-гла-за-я.

И только поля молчали. Холодные и спокойные, глубоко погруженные в чистую творческую думу, они ничего не знали о человеке далекого каменного города и чужды были его душе, встревоженной и ошеломленной мучительными воспоминаниями. Поезд уносил Юрасова вперед, а эта наглая и бессмысленная песня звала его назад, в город, тащила грубо и жестоко, как беглеца-неудачника, пойманного на пороге тюрьмы. Он еще упирается, он еще тянется руками к неизведанному счастливому простору, а в голове его уже встают, как роковая неизбежность, жестокие картины неволи среди каменных стен и железных решеток.

«У незнакомого поселка, на безымянной высоте…» — о ком на самом деле эта песня

Приблизительное время чтения: меньше минуты.

Строчки этой песни известны миллионам россиян, но мало кто знает, о каком именно эпизоде Великой Отечественной войны они написаны. В том сражении 18 советских солдат столкнулись с несколькими сотнями гитлеровцев.

Проходившая в 1943 году Смоленская наступательная операция вылилась для советских войск в ряд локальных, но мощных ударов, которые с 7 августа по 2 октября буквально разорвали глубоко эшелонированную немецкую оборону. С форсированием рек, в том числе Днепра, освобождением целого ряда русских городов.

30 августа советские войска вошли в многострадальную Ельню,

1 сентября — мы вернули Дорогобуж,

16 сентября — Ярцево,

21 сентября — Демидов.

И наконец, 25 сентября произошло главное: мы вернулись в Смоленск и Рославль.

Но сами по себе даты мало что могут сказать о напряженности тех боев. О цене побед. И тут иллюстрацией снова могут послужить стихи. Точнее песня, написанная в 1963 году поэтом Михаилом Матусовским и композитором Вениамином Баснером.

Текст песни «На безымянной высоте»

Дымилась роща под горою,
И вместе с ней горел закат…
Нас оставалось только трое
Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте —
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.

Светилась, падая, ракета,
Как догоревшая звезда.
Кто хоть однажды видел это,
Тот не забудет никогда.

Он не забудет, не забудет
Атаки яростные те
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.

Над нами «мессеры» кружили,
Их было видно, словно днем…
Но только крепче мы дружили
Под перекрестным артогнем.

И как бы трудно ни бывало,
Ты верен был своей мечте —
У незнакомого поселка
На безымянной высоте.

Мне часто снятся все ребята,
Друзья моих военных дней,
Землянка наша в три наката,
Сосна сгоревшая над ней.

Как будто вновь я вместе с ними
Стою на огненной черте —
У незнакомого поселка
На безымянной высоте

На самом деле из восемнадцати добровольцев уцелело только двое: сержант Константин Власов и рядовой Герасим Лапин.

Что же случилось там, на этой безымянной высоте?

В ходе Смоленской операции в полосе наступления 139-й стрелковой дивизии 10-й армии Западного фронта путь советским войскам к реке Десне и городу Рославлю преграждала господствующая над местностью, укрепленная высота 224,1. Она была усилена тремя рядами траншей, двумя танками, самоходной установкой, густо усеяна пулеметными гнездами, окружена минными полями. Попытки бойцов 718-го полка овладеть ей успеха не принесли. Но 2-му стрелковому батальону удалось зайти во фланг немецкому боевому охранению и подойти к высоте.

Читайте так же:
Что такое откос отвала

Атаковать решили ночью. Сформировали штурмовую группу из добровольцев, задачей которых было внезапным ударом прорваться на высоту и обеспечить наступление других подразделений полка. Идти вызвались 18 бойцов под командованием младшего лейтенанта Евгения Порошина.

Ночью ударная группа незаметно подкралась к укреплениям, забросала гранатами первую траншею и находящихся в ней немцев и ринулась ко второму ряду укреплений. Внезапность атаки позволила молниеносно преодолеть 600 метров и ворваться на высоту. Но следовавшая за ними рота 3-го батальона была отсечена пулеметным огнем, и штурмовая группа оказалась в окружении — 18 бойцов против нескольких сотен гитлеровцев. Бой длился восемь часов. Немцы предприняли четыре контратаки. Лишь к утру к нашим прорвалось подкрепление. Фашисты оставили на поле боя более ста трупов, а основные силы советского 718-го полка смогли нанести врагу удар с флангов и отбросить его за реку Десну. Путь на Рославль был открыт.

Шестнадцать солдат пали смертью храбрых. Рядовой Лапин был позднее найден своими среди тел погибших товарищей — израненный, без сознания, но живой. А сержант Власов, тоже получивший ранение, был захвачен в плен, сумел бежать, и примкнул к партизанскому отряду.

Такой была для наших отцов и дедов война. А в отчеты внести этот человеческий подвиг и передать то, что переживал человек, трудно. Там будет говориться, что в ходе наступления двух фронтов, которые продвинулись на 200-250 километров, в Смоленской, Тверской и Калужской областях были освобождены более семи тысяч населенных пунктов. Смоленск — наш.

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Я призываю к ненависти

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 14

Алексей Николаевич Толстой

Я призываю к ненависти

Что мы защищаем

Программа национал-социалистов — «наци» (фашисты) — не исчерпана в книжке Гитлера. В ней только то, в чем можно было признаться. Дальнейшее развитие их программы таит в себе такие горячечные, садистские, кровавые цели, в которых признаться было бы невыгодно. Но поведение «наци» в оккупированных странах приоткрывает эту «тайну», намеки слишком очевидны: рабство, голод и одичание ждет всех, кто вовремя не скажет твердо: «Лучше смерть, чем победа „наци“».

«Наци» истерично самоуверенны. Завоевав Польшу и Францию — в основном путем подкупа и диверсионного разложения военной мощи противника, — завоевав другие, более мелкие, страны, с честью павшие перед неизмеримо более сильным врагом, «наци» торопливо начали осуществлять дальнейшее развитие своей программы. Так, в Польше, в концлагерях, где заключены польские рабочие, польская интеллигенция, смертность еще весной этого года дошла до семидесяти процентов, теперь она поголовная. Население Польши истребляется. В Норвегии «наци» отобрали несколько тысяч граждан, посадили их на баржи и «без руля и ветрил» пустили в океан. Во Франции во время наступления «наци» с особенно садистским вкусом бомбили незащищенные города, полные беженцев, «прочесывали» их с бреющего полета, давили танками все, что можно раздавить, потом приходила пехота, «наци» вытаскивали из укрытий полуживых детей, раздавали им шоколад и фотографировались с ними, чтобы распространять, где нужно, эти документы о немецкой «гуманности»… В Сербии они уже не раздавали шоколада и не фотографировались с детьми.

Можно привести очень много подобных фактов, все эти поступки вытекают из общей национал- социалистской программы, а именно: завоевываются Европа, Азия, обе Америки, все материки и острова. Истребляются все непокорные, не желающие мириться с потерей независимости. Все народы становятся в правовом и материальном отношении говорящими животными и работают на тех условиях, которые им будут диктоваться. Если «наци» найдут в какой-либо стране количество населения излишним, они его уменьшат, истребив в концлагерях или другим, менее громоздким способом. Затем, устроив все это, подобно господу богу в шесть дней, в день седьмой «наци», как белокурая, длинноголовая раса-прима, начинают красиво жить — вволю есть сосиски, ударяться пивными кружками и орать застольные песни о своем сверхчеловеческом происхождении…

Все это — не из фантастического романа в стиле Герберта Уэллса. Именно так реально намерены развивать свою программу в имперской новой канцелярии, в Берлине. Ради этого льются реки крови и слез, пылают города, взрываются и тонут тысячи кораблей и десятки миллионов мирного населения умирают с голоду.

Разбить армии «Третьей империи», с лица земли смести всех «наци» с их варварски-кровавыми замыслами, дать нашей родине мир, покой, вечную свободу, изобилие, всю возможность дальнейшего развития по пути высшей человеческой свободы — такая высокая и благородная задача должна быть выполнена нами, русскими и всеми братскими народами нашего Союза.

Немцы рассчитывали ворваться к нам с танками и бомбардировщиками, как в Польшу, во Францию и в другие государства, где победа была заранее обеспечена их предварительной подрывной работой. На границах СССР они ударились о стальную стену, и широко брызнула кровь их. Немецкие армии, гонимые в бой каленым железом террора и безумия, встретились с могучей силой умного, храброго, свободолюбивого народа, который много раз за свою тысячелетнюю историю мечом и штыком изгонял с просторов родной земли наезжавших на нее хазар, половцев и печенегов, татарские орды и тевтонских рыцарей, поляков, шведов, французов Наполеона и немцев Вильгельма… «Все промелькнули перед нами».

Читайте так же:
Откосы для ванной комнаты дверей внутренние

Наш народ прежде поднимался на борьбу, хорошо понимая, что и спасибо ему за это не скажут ни царь, ни псарь, ни боярин. Но горяча была его любовь к своей земле, к неласковой родине своей, неугасаемо в уме его горела верав то, что настанет день справедливости, скинет он с горба всех захребетников, и земля русская будет его землей, и распашет он ее под золотую ниву от океана до океана.

В гражданской войне девятьсот восемнадцатого — двадцатого годов белые армии сдавили со всех сторон нашу страну, и она, разоренная, голодная, вымирающая от сыпного тифа, через два года кровавой и, казалось бы, неравной борьбы разорвала окружение, изгнала и уничтожила врагов и начала строительство новой жизни. Народ черпал силы в труде, озаренном великой идеей, в горячей вере в счастье, в любви к родине своей, где сладок дым и сладок хлеб.

Так на какую же пощаду с нашей стороны теперь рассчитывают «наци», гоня немецкий народ на ураганом несущиеся в бой наши стальные крепости, на ревущие чудовищными жерлами пояса наших укреплений, на неисчислимые боевые самолеты, на штыки Красной Армии.

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?

В русском человеке есть черта: в трудные минуты жизни, в тяжелые годины легко отрешаться от всего привычного, чем жил изо дня в день. Был человек так себе, потребовали от него быть героем — герой… А как же может быть иначе… В старые времена рекрутского набора забритый мальчишечка гулял три дня — и плясал, и, подперев ладонью щеку, пел жалобные песни, прощался с отцом, матерью, и вот уже другим человеком — суровым, бесстрашным, оберегая честь отечества своего, шел через альпийские ледники за конем Суворова, уперев штык, отражал под Москвой атаки кирасиров Мюрата, в чистой тельной рубахе стоял — ружье к ноге — под губительными пулями Плевны, ожидая приказа идти на неприступные высоты.

Три парня сошлись из разных деревень на службу в Красную Армию. Хороши ли они были до этого, плохи ли, — неизвестно. Зачислили их в танковые войска и послали в бой. Их танк ворвался далеко впереди во вражескую пехоту, был подбит и расстрелял все снаряды. Когда враги подползли к нему, чтобы живыми захватить танкистов, три парня вышли из танка, у, каждого оставался последний патрон, подняли оружие к виску и не сдались в плен. Слава им, гордым бойцам, берегущим честь родины и армии.

Летчик-истребитель рассказывал мне: «Как рой пчел, так вертелись вокруг меня самолеты противника. Шея заболела крутить головой. Азарт такой, что кричу во все горло. Сбил троих, ищу прицепиться к четвертому. Сверху — то небо, то земля, солнце — то справа, то слева, кувыркаюсь, пикирую, лезу вверх, беру на прицел одного, а из-под меня выносится истребитель, повис на тысячную секунды перед моим носом, вижу лицо человека — сильное, бородатое, в глазах ненависть и мольба о пощаде… Он кувыркнулся и задымил, вдруг у меня нога не действует, будто отсидел, значит — ранен. Потом в плечо стукнуло, И пулеметная лента — вся, стрелять нечем. Начинаю уходить, — повисла левая рука. А до аэродрома далеко. Только бы, думаю, в глазах не начало темнеть от потери крови, и все-таки задернуло мне глаза пленкой, но я уж садился на аэродром, без шасси, на пузо».

Вот уже больше полвека я вижу мою родину в ее борьбе за свободу, в ее удивительных изменениях. Я помню мертвую тишину Александра III; бедную деревню с ометами, соломенными крышами и ветлами на берегу степной речонки. Вглядываюсь в прошлое, и в памяти встают умные, чистые, неторопливые люди, берегущие свое достоинство… Вот отец моего товарища по детским играм — Александр Сизов, красавец, с курчавой русой бородкой, силач. Когда в праздник в деревне на сугробах начался бой, — конец шел на

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector